Вийшов друком № 73 літературно-мистецького журналу "Склянка Часу*Zeitglas"




Вийшов друком № 73 літературно-мистецького журналу "Склянка Часу*Zeitglas"

Вышел в свет №73 литературно-художественного журнала "Склянка Часу*Zeitglas"

 



АВТОРИ - AUTOREN - АВТОРЫ:

 

 

 Проза Prosa Проза

 

Виктор Шендрик
Наталія Осипчук
Сергій Левченко
Олександр Боклаг
Сергей Евсеев
Александр Волков
Микола Скрипець
Александр Носов
Тетяна Бондар
Леся Туровская
Валентина Люліч
Олександр Пономаренко
Ольга Титаренко

Рассказы
Гортаючі сторінки
Непримітна, тиха і кохана
Майдан-Мік
Первое интервью
Витёк три раза
Довга дорога пам`яті
1914. Истоки
Коли завмирає час
Жалоб нет
Вартість
Хоча б раз
Добромів

 Лірика Lyrik Лирика

 

Оксана Самара
Михайло Нізовцов
Алла Гавришко-Бабічева
Sergij Lazo
Анатолий Мельник
Вячеслав Пасенюк
Лев Безхатній
Владимир Утки-Отки
Михайло Стрельбицький
Владимир Вернигора
Світлана-Майя Залізняк
Руслан Денов-Поїденчук
Евгения Бильченко
Цизман Юлій
Валерия Влащик
Віталій Старченко
Тетяна Грицан
Юлія Шовкун

Я покажу тобі шлях
Регіт зла
У розпачі сірих днів
Hunderte von Augen
Родиться и умереть
Местный матриролог
Після
Я живу в стране
Фантомно світ болить
Памяти расстеляного детства
Планета людей
Всесвіт по забудинком
Mirror Ballad
Світлом
2014-й
Сповідь рабів
Хідник крізь сторіччя
На роздоріжжях

 Есе Essays Эссе

 

Володимир Комісарук
Еліна Заржицька
Лидия Безуглая
Чеслав Василевич
Олександр Апальков

Микола Петренко
Микола Субота

Марк Богославский
Інтерв`ю з самим собою
Теплі мамині казки- діткам на дрімки
“Крылья-верлибры” А. Мельника
Мой молитвослов
Талант писати книги
Конкурси
Дещо про “Намалюй мені ніч”
Старість
Памяти Марка Богославского
Письма
Галерея Galerie Галерея

Скульптура/ Skulptur
Ігор Романовський / Igor Romanowskij

Графіка /Zeichnung:

 Генрієтта Левицька /  Genrietta Lewyzka

 

Олексія Мартиросова / Alexej Martirosow

 

 

Примірники журнала можна придбати, післяоплатою 55 грн., (плюс вартість пересилки)
(при замовленні понад 5 примірників, вартість кожного становитиме 50 грн.) 
замовивши в редакції :

zeitglas@ck.ukrtel.net



Журнал також можна погортати та придбати його електронну версію, замовивши її в редакції журналу, чи на сайті:
http://store.kassiopeya.com/




Уривки творів журналу СЧ№73


 Я знаю того, хто ходить з відром до пустої криниці.
О, як же він хоче пити, о, як же надіється!
Він кожного разу чекає, що мрія його здійсниться –
І кожного разу марно, і кожного разу – не віриться…
Я бачу його щоразу, я бачу його щоденно,
У нього трусяться руки, волосся у нього сиве…
Спочатку він йде до криниці, а потім – проходить повз мене...
Він не шукає струмка, він вперто чекає на диво.

Гей, чоловіче! Тут не буває води!
Чи ти її бачив хоч раз?
Хоч раз тримав у руках?
Викинь своє відро і більше сюди не йди!
У світі тисяча рік –
Я покажу тобі шлях!
Глянь, ти висох на порох!
Ти хоч напитися – чи добитися?
Чи ти собі ворог –
Од вітру хитаєшся,
Марний, аж світишся!

Розсохлось твоє відро, була б вода – не втримаєш все одно!
Ти уже майже мрець, спрага тебе уб’є!
…А він приходить щодня, цебро шкребе об дно…
Він не чує мене. Він вперто робить своє.

 

Оксана Самара,  Я покажу тобі шлях 

 

 

 

 Как-то раз папа мой выкинул номер. Звонит мне по телефону и говорит:
– Я к тебе сейчас приду с японцами.
Нормальное в целом заявление, особенно если учесть, что за полгода совместной работы он их к себе домой ни разу не приглашал. А тут вдруг:
– С японцами приду. Поставь чайник.
Чайник! Жену чуть кондратий не прибрал. В доме – шаром покати. Слетала пулей в “Кулинарию”, принесла какой-то худосочный рулет к чаю, долго изучала пустые полки холодильника. И всё это с причитаниями: японцы!
– Успокойся, – говорю, – не изображай из себя Коллонтай. Судя по папиной дикции, им как раз только чаю и не хватает.
Явились японцы с папой, принесли початую бутылку “Camus”, американские сигареты, разовые зажигалки, жвачку...
Мы уселись за стол. Японцы оказались вполне приятными ребятами. Являли своим поведением сложную смесь простоты и достоинства.
Выпили “Camus”. Мне понравилось.
– Поговори с ними, – толкает меня в бок папа.
– О чём?
– О жизни.
О жизни! Простенькая задачка! На помощь пришли те же японцы. Они с папой с утра упражнялись в разговорном жанре. Скажу сразу: по-русски они говорили сносно, и в дальнейшем не буду прибегать к затасканному приёму – коверкать их речь в русском написании.
– Сколько комнат? – спросил старший японец, Ямазаки.
Тут меня перемкнуло: начал говорить по-английски. А английский мой таков, что заговори я на нём в какой-нибудь стране бананово-лимонной демократии, сорок лет назад избавившейся от британского владычества, меня долго бы били бамбуковыми палками, а потом сдали бы в качестве фуража на крокодиловую ферму.
– Ту, – говорю.
– Мало, – сказал Ямазаки, поглядев на моих детей. – Надо три.
– Вэлл, – говорю. – Будет.
Дальнейшие события показали, что моё заявление оказалось самонадеянной ложью чистой воды – я до сих пор живу в двухкомнатной квартире. Чему даже рад – нынешние коммунальные платежи меня бы доконали.
– У меня три, – сказал Ямазаки. – Везде – книги, книги.
– И у меня – букс, букс, – говорю. – Я Комацу читал.
– О! Комацу! – возликовали японцы.
Врал я бессовестным образом. Комацу этого я не читал по сей день и читать не собираюсь. Но японцы меня уже почти любили.
– Он – чиф! – показывая на меня, сказал папа.
Никогда не замечал, чтобы я являлся предметом гордости у своего родителя, а тут – на тебе:
– Он – чиф, его водитель возит.
Работал я тогда мастером в одной коммунальной шараге, и был у меня в распоряжении старый разболтанный “ЛуАЗ” и мой собственный кум в водителях.
– О! – сказали японцы. – У нас имеет водителя только очень большой чиф.
Видели бы они меня с кумом в нашей консервной банке по возвращении с какой-нибудь профсоюзной конференции.
Беседуем дальше.
– Ху из майн он ю фэмэли? – спрашиваю я у Ямазаки, бездарно нанизывая английские слова на русский стержень построения фразы.
А папе снисходительно перевожу:
– Спросил, кто главный в его семье.
– В это лучше не лезь, у них там сложно.
Но японец не обиделся, напротив. Откинулся на спинку стула, самодовольно осклабился и хлопнул себя по груди:
– Фазэ, фазэ.
Ещё бы, думаю, не “фазэ” – жена-то не работает.
Тут явилась моя мать, принесла бутылку водки: требовалось срочно спасать престиж русского застолья.
Японцы вопреки бытующему мнению пили хорошо, форы у меня с папой не брали.
Кое-как поговорили с Ямазаки ещё о том о сём. Второй японец, Ямада, увлёкся игрой с моими дочерьми. Те, поборов первоначальное стеснение, уже чуть ли не сидели у него на голове.
Получилась такая семейная идиллия с присутствием представителей японского капитализма. Инвестиций только не хватало.
Словом, посидели мы тогда неплохо. А под занавес вышел такой разговор.
– Мне нравится, как пьёт отец, – сказал Ямазаки. – Хорошо пьёт.
Я было задумался, чей это отец хорошо пьёт, но папа безошибочно отнёс комплимент на свой счёт:
– Разве я сейчас пью, – вздохнул он с видом, с каким обычно разговаривают ветераны-орденоносцы на встречах с допризывниками.
– Вот раньше я пил, – продолжал он тем же тоном, – а сейчас...
Папа махнул рукой и принялся загибать пальцы:
– Водка дорогая – раз, Горбачёв запрещает – два, высокое давление – три...
– Хайе блад прэшн, – зачем-то брякнул я.
– Не мешай, – одёрнул меня папа. Японец ткнул в меня пальцем, потом воздел его вверх и уважительно произнёс:
– Английски.
Я так думаю, что под конец до него дошло – на каком языке я разговаривал с ним весь вечер.
– ...Горбачёв запрещает – три, а четыре... – папа покосился на сидящую рядом мою маму, – Света-сан на меня...
И замялся. В другом месте он бы припечатал словечко. И японцев бы не постеснялся. Но здесь, за семейным столом... Рядом жена, дети, внучки. В общем, гиблое это дело – языковый барьер.
По-английски папа знал два слова: виски и пенальти. Поэтому, как это делается во всём мире, он прибегнул к языку жестов. Приложил два торчащих указательных пальца к вискам и закончил фразу:
– Света-сан на меня: му-у-у!
Ямазаки понимающе кивал. Потом закурил и неожиданно грустно произнёс:
– Если я буду пить каждый день, моя жена тоже будет на меня: му-у-у!
Вот оно что! Вот, думаю, какой ты “фазэ” – главный “он ю фэмэли”.
Япония! Страна-легенда, страна, обогнавшая время. Невиданный технический прогресс, высочайший жизненный уровень, супертехнологии, унитазы, напичканные электроникой!..
А жёны-то, они повсюду – жёны: му-у-у!

 

Виктор Шендрик, Рассказы 

 

 

Бурління почуттів: температура, тиск, напруга.
Державницька морозна хуга:
«Ти був ніхто, ти є ніхто й залишишся ніким!»
У владі, навіть, й не вовки; при владі хворі серед хворих:
Гребуть добробуту під себе гори.
Перевернувся світ? О, ні – став рід людський таким:
Людина кісткою у нелюда в горлянці,
Нова культура – на могилах танці,
І голий секс сьогодні – Rex!
Сьогодні… Чи наступить завтра?
«Ми побудуємо для вас!...» – це вже не мантра –
Це рукоділля – це фашизм воскрес.
О, людство, людство! Ти на айсбергзі гребеш.
Куди? І править хто? Чи допливеш?
Регоче зло : «Ніхто, ніхто, ніхто… Не допливе!..» – регоче зло.
А що ж добро? Добро мовчить, коли наступить його мить.
«Вставай, повержене!» – далеко ще, та вже гримить,
І нишкне зло.

 

Михайло Нізовцов, Регіт зла 

 

 

 

Бетонные хоромы подобное плодят.
Товарищи вороны ответственно глядят.

Мы стены мажем мёдом, несеянное жнём.
Они решили твёрдо: “Вот их – переживём.

Во тьме – перелетаем, на дню – переклюём,
В рывке – переиграем, в плевке – переплюём!..”

Давай учиться каркать, иначе пропадём.
Считай, что это карма, спасительный приём.

 

Вячеслав Пасенюк, Местный мартиролог 

 

 

 

 

 Ранок прийшов прозорим і чистим. Таким же обіцявся день. І обіцяне збулось… Майже. Бо біля дванадцятої спека вже відняла у чистоти щось головне. …І це відчувалось.
Тому хотілось навздогін за ранком у затінок. Хотілося пити прохолодне пиво і ліниво відслідковувати із засади, де весело дзвенить птаство, яскраву метушню міста, але щоб долучитись, то – ні.
Разом з тим, Микола, для друзів – Мік, виповз у цей час на Хрещатик. Взяв із собою хороший настрій і камеру, позаяк місто після буремних місяців поверталось поволі у звичний формат – вчора прибрали основну частину барикад. Залишенці (дике слово) нехотя відступали разом із палатками, пацюками і настоянкою немитого тіла та горілих шин, що ще висіла у повітрі над головною вулицею міста. Мік пригадав почуття небезпеки, яке переслідувало його тоді, коли відбувались події. Як противно пахло страхом, рідним і власним. І як вдавалось переборювати страх і виходити, хоча б на кілька годин, разом з іншими, на лінію вогню. Лаявся з дружиною і йшов стояти з усіма, щоб не було соромно. Що ховався.
Ближче до консерваторії, біля бронзового коня з яйцями сиділа дівчина – це здалеку помітив Мік, і писала на комп. Мік пильніше придивився – дівчинці за тридцять і даже хужеє, але не більше, в шортах і маєчці, товар викладений на всі сто, хоча нічого особливого. Нічого, але не в мінус, а в плюс.
Він пройшов повз, дівчина писала, він пройшов повз, потому повернувся, дівчина продовжувала писати… Дістав камеру із сумєшніка – навів, десятикратне збільшення – все те саме, але якось випукліше – гіперреалізм, чи щось таке. Цицьки, правда, більшими не стали.
Дівчина, мабуть, відчула десятикратний погляд, відірвалась від писанини, підняла вгору руку і помахала. Мік підійшов, вона посміхнулась.
– А чи не пофарбувати нам цього коня у жовтоблакитний? – запитав з ходу Мік, привітавшись.
– І для чого ото нам його фарбувати? Краще пішли смачно потрахаємось, – відповіла вона і білозубо посміхнулась. …Мабуть замість привітання.
–…О, так ви знаєте правильну відповідь, – видавив заскочений зненацька Мік. – Я, цього, запрошую «на піво» для нашого більш глибокого знайомства, а ще з метою занурення у таїну міського фольку, з яким я бачу ви у ладах, ну і взагалі.
Калі – повне ім’я Калина (від слова «кал» видав про себе Мік) закрила мовчки комп і пішла без усяких там, поряд з ним – до пивбару на розі Прорізної. В барі подавали відносно недорого і пречудові житні сухарики з часником, а також зрозуміло що пиво – з правильним градусом міцності і холоду.
Калі розповіла по ходу, що уже п’ятнадцять років живе в Нідерландах, вийшла заміж, років шість як розлучилась, має доньку. Працює в студії дизайну – це мережа, називається «Ідея дому», а ще пробує себе в журналістиці. Попит на українську тематику після збитого «Боїнга» дуже виріс. Мама живе тут сама (батько помер), переїздити до неї не хоче. Ну, і всяка така хрєнотєнь – у них-у нас. Висить в Києві уже з місяць, недавно їздила в Одесу і на схід. На кілька днів...

 

Олександр Боклаг, Майдан-Мік 

 

 

Я живу в стране, где памятник жерлу
войны – пушке – выглядит милостиво.
Я живу в стране, где палачи и жертвы
получают пенсии и живут счастливо.

Я живу в стране, где не знают Минерв* и
где этих Минерв закапывают под мостами.
Я живу в стране, где палачи и жертвы
время от времени меняются местами.

Я живу в стране, где герои мертвы,
где домино – далеко не кости.
Я живу в стране, где палачи и жертвы
дружат и ходят друг к другу в гости.

Я живу в стране, где не в порядке нервы
у старости, озирающейся на “вчера”.
Я живу в стране, где палачи и жертвы
ходят на демонстрации и кричат “Ура!”

От пожара недолго и до “пожежи”.
Хлопают, будто ушами, двери.
Я живу в стране, где палачи и жертвы
Смотрят на Вечный Огонь как звери.

Я живу в стране, где горят этажерки,
как многоэтажки (что много горше!).
Я живу в стране, где палачи и жертвы
Получают пенсии. Палачи – больше.

Владимир Утки-Отки, Я живу в стране

 

 

 

 

... такое было ощущение – будто  дома оказался после мытарств, странствий, испытаний и долгой разлуки с родными. А кто, спросите, родной-то? Да вот, хотя бы глава нашего союза Владимир Давыдович. Или его бессменная помощница и заместительница Наталья Владимировна Мавроди, тихая и симпатичная женщина с неизменной приветливой улыбкой на светящемся (как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!) от радости ли такой широкой встречи с братьями по союзу и перу, или в силу природной своей женственности и доброжелательности по отношению ко всем и вся, что, собственно, нынче большая редкость, в творческих-то компаниях и союзах. Или та же Татьяна Дейнегина – моя землячка-сибирячка, и эта ее подружка – статная блондинка с пронзительным взглядом, буквально пришпилившим меня давеча к низкому неудобному креслу, Людмила Мошковская. Как выяснилось – и ее я тоже заочно знал по стихам и рассказам в наших альманахах. А еще – колоритная супружеско-поэтическая парочка: Олег Бондарь  и Ольга Беда из Харькова, которых я тоже ведь хорошо знал по их стихам да песням из тех же самых наших общих сборников. А здесь, пожалуйста, вот они, два милейших старичка-лесовичка, – обоим далеко за шестьдесят, и седина на висках, но, видно, что влюблены друг в друга и вообще – ведут себя даже не как школьники, а вовсе как малые дети. И в целом – буквально излучают свет и любовь, щедро делясь ими  с окружающими, отчего на самом деле становится как-то теплее, уютнее, как бывает, когда возвращаешься домой из долгих странствий, а там, хоть слегка и постаревшие да поседевшие за время твоего отсутствия, но все такие же радушные и любящие друг друга и тебя заодно «батьки», глядя на которых начинаешь понимать, что вот, есть же она на свете – настоящая любовь, которую ты ищешь по миру, срывая в кровь ноги-руки, а главное, душу, зарабатывая многочисленные отметины-рубцы на ней, и все никак не можешь найти. И как в подтверждение этим моим мыслям Олег с Ольгой поочередно исполняют под гитарный перебор несколько своих нехитрых, но проникновенных стихотворений именно о любви. Но больше всего запоминается и остается потом в памяти надолго Олегова коронная визитка-приветствие:

Я чувствую с годами все сильней,

Пусть серый будень или выходной,

Народ приходит с радостью своей

И только Бондарь со своей Бедой.

 

... А вот и еще одна старая-знакомая: литературовед Эсмира Травина (ну, и сочетание имени с фамилией! – скорее похоже на псевдоним) из Харькова, взявшая на свои хрупкие женские плечи роль критика наших литературных опусов. При очном знакомстве она оказалась такой себе неприметной «заучкой» в больших очках и в старомодной кофте на и впрямь хрупких и чуть сутуловатых плечах. Было дело, подарила она и мне в свое время несколько горьких минут, отпустив в своем литературном обзоре несколько метких и уничижительных фраз в сторону моих «виршей». Впрочем, как выяснилось из последующего кулуарного общения – не мне одному. Тогда, помню, в журнальной полемике один из растертых буквально в порошок этой литературной орлицей автор заметил, что, мол, неплохо бы «нашему уважаемому критику» самой попробовать написать хотя бы небольшое стихотворение или, положим, рассказ… И вот выяснилось, что таки пишет – только в другие издания, да еще и литературные награды отхватывает. А может, это все за ту же критику? Впрочем, какая разница – «каждый пишет, как он слышит», как говаривал незабвенный Булат Шалвович.

А со сцены снова и снова звучали то стихи, то обрывки песен. И над головами собравшихся витало «эфирное» облачко, в котором шелестели своими невидимыми крылышками прелестницы-музы. Я уже не говорю о золотом нимбе над иными представителями писательской братии. Так мне представлялось и чувствовалось. В общем, «рассиропился» я на этом заседании не на шутку – прямо-таки поплыл, сам уже готовый вполне вознестись, если и не  к небесам, то хотя бы к потолку и раствориться в этом чудесном невидимом стороннему глазу облачке в окружении бестелесных дев с дудочками и лирами в руках…

На мое счастье, как раз в этот самый момент с трибуны объявили 15-минутный перерыв на кофе-брейк. Мимо меня по проходу потянулись парами и поодиночке знакомые и не очень поэты и писатели, в том числе и Татьяна Дейнегина под ручку со своенравной этой блондинкой Машковской, отказавшей мне давеча в чести расположиться рядом с ней, на соседнем кресле.

– Может, и к лучшему, – думаю, – иначе уперся бы носом в ее стройные ноги и тогда уж наверняка пропустил бы мимо ушей все выступления с прениями, звучавшие со сцены...

 

Сергей Евсеев, Первое интервью

 

 

 

 

“You are a mirror to your people.
So the mirror should be always pure”
(слова не известного мне человека

из моей частной интернетной переписки).

Я – Зеркало.
В меня глядит эпоха.
Её глаза – жестоки и честны.
Я отражаю – по отдельным крохам –
Громадный мир своей больной страны.

Я – Зеркало.
Страна ко мне прижалась
Родной сопливой мордой – нагишом:
Так женщина без мужа бьёт на жалость,
Размазав тушь тупым карандашом.

Я – Зеркало.
В меня плюёт прохожий
За то, что рожа у него крива.
Я отражаю прыщики на коже.
Я отражаю пятна на словах.

Вбирая мир от края и до края,
Я вижу – угол:
Вот – моя тюрьма!
Меня сто лет никто не вытирает
От слёз, плевков, помады и дерьма.

Я – Зеркало.
Я скалю зуб на время,
Но с каждым днём тускнеет мой оскал.
В меня глядит неведомое племя
Прапрадедов – из всех других зеркал,

Создав тем самым целость голограммы
Из тысяч призм, чей свет давно зачах…

Я – Зеркало.
Я отражаю Храмы.
И разобьюсь, как в детстве, – при свечах.

 

Евгения Бильченко, Mirror Ballad

 

 

 

... Старое ореховое дерево под моим окном уже покрылось роскошной зеленой листвой и выбросило тугие завязи будущих плодов.
Вечером, ждал жену с работы, сидел у телевизора и только откупорил бутылку пива, как раздается звонок.
– Алло? Саня!
– Привет, Зяма…
Зяма – это полковник, с которым я когда-то Вышку военную в Ленинграде закончил. Зяма уже на пенсии, доктор наук и инвалид бессрочный: ему вырезали кусок печени, одну почку, селезенку, два раза делали аортокоронарное шунтирование, вставили искусственный хрусталик, еще что-то вставили, а так ничего, при встречах наравне со мной бухает.
– Ну, ты как? – говорит Зяма.
– Что, как?
– На встречу выпускников поедешь? Уже 35-летие.
– А что, кто-то остался? Я ж только с тобой систематически общаюсь.
– В смысле?
– Еще не все поумирали?
– Шуточки у тебя, – говорит Зяма, – хотя, если посчитать, приняли чуть больше сотни, за время учебы отчислили человек двадцать - двадцать пять, остальным нацепили погоны и выпустили служить, как саранчу на обработанное ядохимикатами поле и тогда наши стали умирать. Первый, был Макаров, помнишь, у меня во взводе  с лычками старшины ходил, от рака крови помер. Болезнь Ходжкина, что ли?
– Я не был ни на одной встрече, я вроде как ушел рано из системы, и уже, вроде как не наш.
– Чего это ты не наш? Участник боевых действий в Афгане, Анголе, да где ты только не был! Имеешь несколько ранений. Представляли к герою советского союза, ну не дали, замылили где-то, но для нас – ты герой! Тебя все помнят. Ну, ушел рано, без пенсии, с кем не бывает? О тебе, например, Тайпан спрашивал на последней встрече.
– Гиена, облизнулась, вспомнив меня. Помнишь, как он загнобил Мойшу, нашего старшину на курсе?
– А кто Мойше виноват, что после первой рюмки впадал в запой минимум на две недели? А Тайпан приехал с комиссией в часть, выпил с ним, как с однокурсником, и Мойша пропал, то есть впал в запой, а что ему оставалось делать? Он и дал ход.
– А где сейчас Мойша?
– Где-то в Костроме бухает.
– Живой?
– Говорят, что живой.
– А Тайпан где?
– В Генеральном штабе.
– А-а-а.
Пауза.
Потом Зяма не выдержал:
– На последней встрече тебя искал Старый, все бубнил, мол, хочу с Саней повидаться, хочу с Саней повидаться...

 

Александр Волков, Витёк три раза... 

Когда ж вы, дяди, наиграетесь в войнушку?
Мне надоело в погребе гулять.
Согласен вам отдать любимые игрушки,
Чтоб только перестали вы стрелять.

Отдам почти всамделишную автостраду
И, даже, от большой машины руль.
Я на ночь слышу колыбельную от «Града»,
А днём не пение птиц – жужжание пуль.

Недавно бабушка пришла из магазина.
Хотела хлеб купить ( а мне конфет),
Она сказала, что снаряд попал в витрину,
А магазинов рядом больше нет.

А в среду мина в тётин Раин дом попала.
Его тушить пожарные пришли.
Я ихнего котёнка спас из-под завала,
А тётю Раю так и не нашли.

Я слышал ночью мама плакала в подушку.
Бабуля держится за левый бок.
Когда ж вы, дяди, наиграетесь в войнушку?
Когда поймёте – есть на свете Бог.

 

Владимир Вернигора, Памяти расстрелянного детства

 

 

 

Ці осінні перелітні птахи, прошкуючи між зірками десь у піднебессі до невідомої південної зорі, чомусь завжди якоюсь тривогою падають, згорнувши крила, гірким криком у душу. Можливо, що на розлуку із кимось, а, можливо, і твій раптовий відхід у вічність? Осінь – старість природи, зливається з твоєю старістю, і тому крик нічних птахів по-особливому ранить тебе, а таємниці пройдених шляхів беруть за плечі, озорюють тим глибинним світлим почуттям , коли, навіть, біль фізичний і душевний пригнічується різкими іскорками пам’яті, радістю спогадів, мов на весіллі найстаршого сина, коли той повернувся з Афганістану із захованим смутком, у не по-юнацьки дорослих, очах. Але ж і витанцьовував тоді хлопець так, мов востаннє, на все життя, що відпадали підметки на черевиках, і він, підстаркуватий дурень, заведений ним, також вигупував із молодицями – сусідками і невістчиними подругами так, що дружина лише дивувалася його здібностям, а молодиці відходили в сторону, не витримували ритму, лише, з подивом і німим оціночним запитанням усіх його чоловічих можливостей, косили поглядами.
Чоботи, чоботи ви мої,
Наробили клопоту ви мені.
У саду дівчата… гуляють,
Хлопці їх на стежках чекають…
Тоді сяяло, таке сяяло сонце, липень гуляв у вербах над оселею і молодість вірила у світлість життя. І він вірив, хоча й був ним постійно битий, і танцював, танцював до упаду. А рідний брат Михайло подарував сину світло-голубу сорочку. Де він і дістав таку, мабуть знайома продавщиця тримала десь під прилавком для своїх знайомих.О, дивне життя брежнєвщини: гроші отримували такі-сякі, але купити і на них нічого путнього не можна було. Все, що більш-менш хороше – по- знайомству. І слово ж таке придумали дебільне – дефіцит.Тканини нема, одягайся Бог зна в що, а продукти – рибу чи ковбасу викинуть у гастроном, черги, лайка: аж не віриться, що були такі часи. Незрозуміла держава, зараз різного товару і харчів досить, то грошей – зась, дають, немов краденим діляться.
Василь усміхнувся своїм спогадам, і глибоко затягнувся цигаркою. Містечко вже дрімало, приспане осіннім пізнім вечором і лише час від часу гусяче гелготання угорі під зорями і потужні порухи повітря будили прохолодну тишу – гуси летіли на південь, несли з собою сум розлуки, особливо гостру в ці осінні вечори; менший син, командир збірного батальйону, ніяк не повернеться з Югославії, хоча вже тиждень як повинен бути в Україні.
Так він стояв і колись на ганку допізна, як зараз, коли старший син затримувався в Афгані, хоч совєти тоді і дзвонили в усі дзвони, що там солдати не воюють, а лише садять дерева: він знав і розумів серцем старого солдата, що на війну йдуть не садити, а вбивати, а куля не питає куди і кого.
Сусід Руслан з дружиною чи то сперечавсь, чи то вирішував свої бізнесові справи – збирав товар на базар, відкривав інколи двері будинку, прорізував світлом темінь і тишу, щось доказуючи своїй миловидній Люсьці, а коли закривав двері – подвір’я, городи, верби й оселя немов провалювались у глибокий колодязь темряви із незворушними зорями угорі. Руслан в останні вечори його не турбував, знав батьківську старечу тугу, хоч до цього, коли бачив жевріючий вогник цигарки на ганку, любив пройти городами навпростець і погомоніти про життя.
Дружина вкотре вийшла на ганок в одній сорочці, накинувши на плечі пухову хустку. Розповніла останнім часом, вона стала для нього сьогодні ще рідніша, чим у молодості, хоча шляхи життя пройшлися зморшками по обличчю і руках. Мовчки обняв і з приємністю вдихнув ледь вловимі солодко-бузкові пахощі парфумів.
– Що задумався, батьку, сина не дочекаєшся?
– Знаєш, Наташо, щось не спиться. Ти іди спи. Правда і Максим з голови не йде. Вичитав, що після повернення у наших вояків бандити забирають частину заробітку, що вони заробили у тій пекельній справі. Оце вже не вкладається у моїй голові, вояки ж.
– Не видумуй.
– Сама дала прочитати у газеті.
– У нашого не заберуть, підполковник все- таки...

 

Микола Скрипець, Довга дорога пам`яті 

 

 

 

Снова алчет начало века
Напитаться людской бедой,
Снова нравственные калеки
Раздувают пожар мировой,

Вновь горланят былые песни.
Не зарытые в глубь земли
То ли старые бесы воскресли,
То ли новые проросли.

Homo sapiens, ты ли это?
Homo ludens, играешь с чем?
Все законы на ветер, запреты,
Всё – вразнос, в прах, в труху и вщент.

Люди-ироды, люди-хамы,
Люди-крысы, десятки лет
Зрея в недрах совка, кроваво
Разом вылупились на свет.

Пастухи, повитухи хамовы,
Клоны чудища, грязь и муть,
Ваше воинство – от лукавого,
Мир низвергнет вас в ад, во тьму. 

 

Валерия Влащик, 2014-й

 

 

... Ми зазнайомилися на одному зібранні молодих митців, які тоді проводив обком комсомолу. Така собі настановча імпреза: зібрали молодих літераторів, художників, артистів, співаків – і вчили служінню ідеям світового домінування комуністичних, тобто імперських ідей.
Із нею і ще із молодою скульпторкою Теодозією Бриж – з Фаною Бриж, звісно.
Вони тоді жили разом, працюючи в майстерні на Мартовича – де й зараз є музей-майстерня Теодозії Бриж. Тоді із ними ще була Луїза Штернштейн, але вона вже викладала, і в майстерні появлялася рідко, ото що її досить об’ємна мармурова скульптура займала чималий кут.
Дівчата запросили мене бути натурою: Гера малюватиме, а Фана ліпитиме образ “молодого поета”. Ну, Фана замісила скількись там глини, у Гери відповідного аркуша не знайшлося, і вона робила начерк на чималому шматкові шпалерного паперу. На тих шпалерах вона робила ескізи мозаїчних розписів автопавільонів – з першим теплом мали вирушити на Кубань для заробітків, на ті часи майже єдине джерело існування.
Невдовзі відклала роботу: – Вибач, Миколо, але я ще тебе “не бачу”. Ти посидь, читай вірші, а я маю докінчити якийсь там ескіз...

 

Микола Петренко,  Дещо про “Намалюй мені ніч“

 

 

 Обычная общая тетрадь. 96 листов в клеточку. Вместо математических выкладок– стихи. Начинается бодлеровским “Альбатросом”. Потом идут Слуцкий, Маяковский (куски из “Облака в штанах”), Есенин, Борис Корнилов, Александр Шевцов, Вознесенский, Коган...Многие, многие идут... Так что и вкладыш понадобился. Тексты, никем не заданные, заученные наизусть для себя, повторяемые, как молитвы, дома, в дороге, в разное время суток, в разные поры года. Стихи, ставшие моими молитвами. Если не верил и не верю в бога, то к кому обращёнными?
Тетрадь заведена в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году. Заполнялась юнцом, молодым человеком, в зрелом возрасте, предстарком, стариком. Почерк менялся, но незначительно. Авторучка: чернила синие, красные. Потом ручки шариковые: чаще всего черный цвет.
Больше вкладышей не будет. Молитвослов сложился.
Omnia mea mecum porto, – начертано на лицевой странице. Чтобы щегольнуть латынью? Наверное. Однако подзатасканное изречение оказалось чистой и полной правдой: эти чужие стихи и есть единственно мои. От собственных я отрекался и отворачивался не раз – от этих никогда. И на элиотовское “каждое стихотворение – эпитафия” отвечу: “каждое стихотворение – посвящение”.

Каков мой вклад в мировую литературу? Весьма скромный, зато очень даже реальный. Материальный! Вместо того чтобы пировать и путешествовать, я сызмала покупал книги, тем самым поддерживая отечественное книгоиздание, а посредством оного – хранителей и приумножателей нашего духа.
В двенадцать лет сознательно истратил свои кровные сбережения в количестве 3 (трёх) рублей не на конфеты “Тузик”, не на мороженое и киношку, а на приобретение романа М. Стельмаха “Кровь людская не водица”, перельмановской “Живой математики” и книжки Анатолия Маркуши для настоящих мальчишек. Было это в славном курортном городке Бирштонасе, куда нас доставили – всем пионерлагерем – на теплоходе всего на один лишь денёчек. Неман, разгар лета, радость начинающего библиофила.
А дальше понеслось и завертелось. В ход шли студенческие стипендиальные, солдатские скупые, учительские выкровенные советские рубли. Украинские карбованцы и гривны.
То, что поначалу умещалось в ящиках письменного стола, стало вскарабкиваться на стены – на самодельные полки, полочки, приставки. Так строился Дом, возводилась Крепость. Чтобы что? Чтобы витал дух поэзии, дух знаний...
Когда я пришёл в себя, вдруг осознав, что всего, что нагрёб, просто-напросто не успею переварить, было уже поздно: ни пировать, ни путешествовать не годился.
А подсчитывать потраченные за всю сознательную жизнь суммы, ей-же-ей, не хочется: жутковато. Зато налицо не эфемерный, а существенный личный вклад в мировую культуру. Обозревай и гордись.

Вот они, вокруг меня: гении и дервиши, творцы и сумасброды, авторы первого ряда, второго и даже, может быть, десятого, избранные мною, оставшиеся со мною...

 

Чеслав Василевич, Мой молитвослов

 


Далека жінка плаче молитвами.
У мене в серці скерцо, в неї гами.
На сцену йде конферансьє жахіть.
Планети вистачить усім. Живіть!

Пустелі. Острови. Тайга. Фіорди.
Озимину тратують плямні орди.
Настане благодать, коли пантер
Задовольнять букетики гербер.

Далека жінко, вже розмито межі,
Мої-твої світи в чумній пожежі.
Вода гірка й червона – із ковтьоб.
Промови-лозунги – лиш фейк і «стьоб».

Тепер сини – супроти ката й брата.
Хрущі зніміли, в вишнях – медсанбати.
Це територія, де грища затяжні.
Не втопиш горя в Сяні чи вині.

Якби ж усім узятися за руки!
Якби ж почути зойки віри й муки.
Людей планета. Фолк. Оргазми. Рик...
Бої за газ… газони... черевик.

 

Світлана-Майя Залізняк, Планета людей 

 

 

 

 

 

 

 



Обновлен 08 апр 2015. Создан 19 мар 2015



  Комментарии       
Всего 2, последний 2 года назад
Володимир Комісарук 17 апр 2015 ответить
Чудні, чудові, чудесні скульптурні роботи. Віват!
Анастасiя 22 мая 2015 ответить
Прочитала Скляночку, чесно кажучи враження прекраснi. Чудовi художнi прийоми, що ледве-ледве заводять нотки знаменитого Михайла Булгакова, такi маленькi, але впевненi кроки вартi продовження великого чудового мистецтва, що даэ поштовх для подолання будь-яких перешкод i рухатися тiльки вперед, памятаючи перешкоди i помилки, що лишилися позаду.
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
 
„СКЛЯНКА ЧАСУ*ZEITGLAS” міжнародний літературно-художній журнал та видавництво вул. Шевченка, 31/32 Канів, 19002, Україна. Тел/факс: (04736) 36805 З 1995 року дає рівні можливості маститим і авторам-початківцям. Одночасно українською, російською та німецькою мовами. mailto:zeitglas@ck.ukrtel.net web: www. zeitglas.io.ua Директор: Олександр В. Апальков **************************************************************************** „Склянка Часу*ZeitGlas” Publishing house and international literary - art magazine Street. Schewtschenko, 31/32 Kaniv,19002, Ukraine. Phone/fax: (04736) 36805 Since 1995 gives equal opportunities known and beginning authors. Simultaneously in the Ukrainian, Russian and German languages. mailto:zeitglas@ck.ukrtel.net The director: Alexander W.Apalkow