Вышел в свет №69 литературно-художественного журнала "Склянка Часу*Zeitglas"




Вышел в свет №69 
литературно-художественного журнала
"Склянка Часу*Zeitglas"

 

 

АВТОРЫ ЭТОГО НОМЕРА ЖУРНАЛА:

Проза Prosa Проза 

 

Анатолий Крым
Александр Волков
Александр Носов
Влад Наслунга
Світлана Андрієнко
Багіра Ожеховська
Ольга Деркачова
Леонид Финкель
Александр Апальков
Олександр Боклаг

 

Лірика Lyrik Лирика

 

Сніжана Слободянюк
Галина Литовченко
Валентина Костеньова
Безносенко Наталія
Ніла Висоцька
Алёна Сорокина
Олександр Царик
Вячеслав Пасенюк
Марія Сироткіна
Возіянов Микола
Александр Курапцев
Юрий Татаренко
Ірина Бігун
Марія Хімич (Сівоха)
Сергій Мисько
Ярослав Петришин
Дмитрий Сарматов

 

Есе Essays Эссе 

 

Ігор Михайлин
Любов Цай

 

Галерея Galerie Галерея 

 

Живопис:
Марини Чепелєвої / Malerei von Marina Tschepelewa
Обкладинка-Umschlag

Графіка:
Марини Чепелєвої / Malerei von Marina Tschepelewa
7, 59.
Олексія Мартиросова / Zeichnung von Alexej Martirosow
51
Мар`яни Андрусишин/ Zeichnung von Marjana Andrusyschyn
131.
Олександра Деца / Zeichnung von Alexander Dez
108
Євгенії Воєводи / Zeichnung von Ewgenija Woewoda
147.

 

Розділ Критики та есеїстики друкує огляд:

 

Альманаху харківських гумористів "БЛАГБАЗ", роману Анатолія Крима "УКРАИНСКАЯ КАБ(Б)АЛА" та оповідання Марека Торецкого «Десять существительных на–мя».

 

 

 Примірники журнала можна придбати, післяоплатою 40 грн.,
(при замовленні понад 5 примірників, вартість кожного становитиме 35 грн.)
замовивши в редакції :
zeitglas@ck.ukrtel.net

Журнал також можна погортати та придбати його електронну версію, замовивши її в редакції журналу, чи на сайті:
http://store.kassiopeya.com/



Уривки творів журналу СЧ№69

 

Коли всі сплять, коли шумує гамір,
метафорам не має місця,
я – твоя улюблена рана,
болить серце, ламає окістя,
коли в свідомість стукають образи,
коли в обличчя дивляться сни,
ти бачиш в них мої обриси,
і повні віки гріха й вини,
бавиш мене епітетами,
сумуєш за мною вкрай,
не проти пережити, терпіти,
та я твоє пекло й твій рай,
затуляєш опік долонями,
вдихаєш випари знов,
якою не була посторонньою –
я твій біль, я твоя любов
як райдугу, бачиш частинами,
ти зі мною не завжди й не скрізь,
я була твоєю єдиною,
та ти мені не молись!
Десь в Канаді плаче діаспора,
та не за своїх здобувають медаль,
от і я не стала для тебе казкою,
я була твоєю “нажаль”...

 

Сніжана Слободянюк Твоя улюблена рана

 "...Источник сообщает, что вчера в помещении Спилки литераторов состоялся торжественный вечер, посвященный 153-й годовщине со дня смерти Кобзаря, на котором присутствовал юбиляр. (Программа вечера прилагается).
После вступительного слова выдающегося деятеля культуры и литературы тов. Мамуева Б.П. участники заседания прослушали глубокий доклад академика Вруневского. (Текст доклада прилагается).
Опуская выступления рядовых литераторов, которые не отличались оригинальностью, обращаю внимание на провокационное поведение поэта Дули Н.Н., который известен своими беспочвенными заявлениями о собственной гениальности, а также оскорблениями в адрес коллег, которых он обзывает графоманами. Подобное поведение лежит целиком на совести тех, кто рекомендовал его сборник стихов в планы Госкомиздата, заставив выбросить оттуда идеологически устойчивых авторов, таких, как Мошонкин Г.З.
Что касается главного объекта торжества, то он внимательно изучал собравшихся литераторов, иногда нервно теребил ус и один раз прослезился. Источник уверен, что это произошло после того, как Кобзарь увидел физиономию поэта Дули Н.Н., которая ничего, кроме отвращения, не может вызвать у нормального человека. В целом мероприятие имело пристойный вид благодаря умелому ведению вечера председателем Мамуевым Б.П. и присутствием такого литературного авторитета, как Устим Йосипович Хнюкало, который по таланту ближе всех подкрался с юбиляру.
Единственным недостатком вечера было неуместное объявление академика Вруневского (которого мы все очень уважаем) о создании им кредитной кассы взаимопомощи «Мираж» и его призывы к писателям срочно записаться в нее и вносить деньги под шестьдесят процентов годовых. Хотя заявление было проникнуто заботой о писателях, оно было неуместно в присутствии Т.Г. Шевченко, который мог вообразить, что литераторов кроме наживы, ничего не интересует.
После чего члены правления переместились в банкетный зал, куда совершенно справедливо были не допущены поэт Дуля Н.Н. и известный фуршетник Гриша Людоедко.

Источник «ЯЙЦЕВ»

Примечание:
Резолюция красным карандашом: «Майор Гонта»! До каких пор вы будете загружать аналитический отдел этим маразмом?!
Пометка синим карандашом: «Товарищ полковник! А где взять других? Это старая гвардия, завербованная нами более сорока лет назад».
Резолюция красным карандашом: «Майор Гонта! Почему нет ни слова о Либермане»?!!
Пометка синим карандашом: «Что с них взять? Антисемиты»!

47

ДНЕВНИК Т.Г. Шевченко
11 марта 2014 года

Что за день был вчера, что за вечер! Возвратились мы домой с Семеном Львовичем далеко за полночь, груженные дарами, из которых солидную часть составили книги киевских литераторов. Однако постараюсь описать сие событие подробно, стараясь ничего не упустить.
В полдень я настоял, чтобы мы пошли в какую-то лавку купить мне одежду поприличнее, а если получится, то и костюм. Конечно, я нахожусь в глубокой финансовой яме, да и где взять деньги, коль моих благодетелей на кшалт Щепкина или Кулиша вкупе с Мартосом уже и в помине нет, а новыми опекунами я пока не обзавелся. Но Семен душа щедрая, что удивительно для людей его племени. Он сказал, чтобы я не чувствовал стеснения и выбрал наряд какой мне по душе. Он даже дал мне ассигнацию на которой я изображен в молодые годы, но я не стал её брать, а целиком положился на его присутствие. (Кстати об ассигнациях. Уж коль министр казначейства тиснул мою парсуну на деньгах, могли б и мне отвалить малую толику! Получает ведь гравер гонорар за оттиски, а мне как натурщику кто заплатил?)
Лавка, которую мы искали, оказалась огромным рынком, где торгуют всякой всячиной. Удивило, что много товара турецкого, а также китайского, а из местных промыслов лишь вышиванки да безделушки, вроде ложек и свистулек. Ходили мы добрых два часа, но так толком ничего не подобрали. Присмотрели сорочку странного фасона, под которую нужны галстуки похожие на удавку, но Семён меня уговорил купить вышиванку, сказав, что это соответствует моему облику и правильно в политическом смысле. Молодица, которая продавала вышиванки, заметила, что я «очень похож на Шевченко». Семен Львович обрадовался и, вступив с ней в торг, сказал: «Так он есть тот самый Шевченко». На что дурная баба заржала как кобыла и затрясла здоровенными, как арбуз, титьками: «Хорош врать! Что я, Шевченко не знаю? Вот, гляди»! И ткнула нам под нос пачку ассигнаций с моей парсуной. Ну что взять с безграмотной дуры?! Мы купили у нее сорочку и пошли искать туфли. Здесь дело пошло повеселее, поскольку выбор был огромен. Семён купил мне и туфли, и добрые ботинки на собачьем меху. Продавец – черный, как вакса, арап – уверял, что это мех благородного оленя, будто я собак не видал!
Купивши необходимое для выхода в свет, мы возвратились домой, где пообедали чем Бог послал, а затем стали собираться к киевским литераторам. Семён объявил, что поедем мы туда на метро, но когда он растолковал, что это самое «метро» находится под нашими ногами, и надо спуститься в подземелье, по которому точно гигантский червяк ходит какой-то поезд, я, как истинно верующий христианин, решительно отказался, усмотрев в предложении подвох. Так и норовит вражье семя устроить мне прогулку в преисподнюю! Впрочем, Семен не упрямствовал и вызвал по хитрой штуковине, именуемой «телефоном» безлошадную карету (точно на такой мы ездили в злосчастный день к моему памятнику). На ней мы отправились на Липки, район некогда культурный и сытый.
В поездке я наблюдал улицы Киева и огорчался, что погода не задалась. Вокруг много грязи, даже снег на крышах лежал черный, как сажа. Семен сказал, что виновата какая-то «экология», но я не стал расспрашивать что это за дама, или какая-то иная напасть. На то есть словари, потом проверю.
Писатели встретили нас у подъезда, расстелив по такому случаю красный половик. Несмотря на холод, многие были без пальто, в пиджачных парах, что растрогало меня до слез. В мои времена так чествовали митрополита, пришедшего благословить важное министерство по случаю государственного праздника. Засим подняли на руки и с криками «ура» понесли в дом, и несли так быстро, что, не пригни я голову, мог расшибить лоб о притолоку. Поднявшись по лестнице, публика внесла меня в зал, где стала качать и подбрасывать, а остальные улыбались, кричали «слава», «батько» и другие не менее приятные поэту возгласы. Некоторые экзальтированные дамочки пытались целовать мои руки, которые я не знал куда деть от смущения, а одна весьма симпатичная особа прижала мою длань к своей груди, да так сильно и страстно, что я впервые в новой жизни вспомнил о своем мужском начале. Не скрою, что оглядев женский состав, я с волнением обнаружил, что мне нравится нынешняя мода. Дамы решительно отрезали подолы платьев до колен, то ли из экономии материала, то ли по другим причинам, не подозревая, что тем самым они дразнят мужчин крепкими икрами и сверх меры будоражат воображение, которое и без оного норовит приподнять подол и залезть чуточку повыше. Но самое главное, они, то есть дамы, научились подчеркивать все свои прелести, даже если таковые были сомнительных размеров, или вовсе отсутствовали. Однако, я полагаю, что подобная вольность присуща только литературной богеме и с этим невозможно бороться. Попадая в нашу среду любая дама становится карбонарием и в поступках, и в словах, не говоря уже о моде. Что же касается дам из мещанского и дворянского сословий, то сие мне пока неведомо, потому что на ярмарке, куда мы ходили за покупками, все были разодеты в какие-то мрачные тулупы, унылые накидки и невозможно было отличить женщин от мужчин, и наоборот. Сёмка давеча рассказывал мне об уравнении полов и каком-то «феминизме», но я полагаю мои сограждане перепутали равенство с бесполостью.
Затем ко мне подбежал какой-то маленький человек и, схватив меня за руку, стал трясти с такой силой, точно хотел её оторвать. При этом он трижды повторил, что является головой данного собрания и широким жестом заставил обратить внимание на мои многочисленные портреты, которые были развешены и расставлены решительно во всех комнатах и галереях, а на вершине лестнице стоял монстр, похожий на языческого Перуна с моими чертами.
И тут я вспомнил, что потерял Семена Львовича. Выдернув руку, я побежал назад в сени. Толпа литераторов ринулась за мной, хватала за фалды, руки, плечи и умоляла не уходить, так как еще ничего не началось, но я боялся, что с Семой случилось нечто нехорошее и, скатившись с лестницы в предбанник, не ошибся в своих подозрениях.
Сёмку втиснули в угол, а какие-то олухи, выкручивая ему руки, расстегивали ширинку и радостно кричали: «Жида поймали! Жида поймали»! Сема пыхтел как паровой котел на винокурне, пытаясь вырваться на волю, но разбойников было много, они были упитанные как мясники и злючие, как посадские псы.
Врезавшись в клубок тел, я боднул усатого с заячьей губой, затем заехал коленом в причинное место какому-то монголу и, вырвав Семку из их объятий, закричал: «Вон, падлюки! Вон! Руки прочь»! Охальники испужались до такой степени, что воздух сгустился словно в казармах арестантской роты. Оставив моего еврея в покое, они виновато прижались к стене.
Схватив Семена Львовича за локоть, я решительно двинулся к гардеробу, но тут подбежал глава литераторской банды и зарыдал, как нашкодивший мальчишка:
– Простите, Тарас Григорьевич! Мы ж не знали, что он с вами! У нас насчет них строго!
И он пальцем ткнул в плакат, висевший подле дубовых дверей. На синем картоне крупными буквами было начертано:
«ЖИДАМ И МОСКАЛЯМ ВХОД ЗАКАЗАН»
Задрожав от негодования, я, простерши руку к сией мерзости, потребовал немедленно её снять. Мгновенно десяток угодливых рук потянулись к плакату, стали его рвать, комкать, жмакать, затем жалобный стоголосый хор потребовал от меня возвернуться в залу. Не желая огорчать непричастных к этому паскудству, я дал себя уговорить, втайне наслаждаясь своим исключительным авторитетом. При этом я крепко держал за руку Семена Львовича, подчеркивая, что это мой друг, который пойдет со мной туда куда ходит любая публика. Человек с монгольским лицом бросился застегивать Семену ширинку, но мой еврей оказался человеком гордой натуры и врезал оскорбителю кулаком в левое ухо, но тот, стреляя глазками, тотчас же подставил правое.
Наконец, мы добрались до залы, где было полно народу, как я полагал, в основном из любителей литературы и неизменных прихлебателей оной. Меня усадили в президиум, в который робко уселось несколько стариков, чьи уши воняли серой. Я хотел посадить рядом с собой и Сёмку, но он решительно замотал головой и присел на край первого ряда, что вызвало, как я заметил, огромный вздох облегчения у головы литераторов, который и открыл собрание. Более получаса он изрыгал дифирамбы, величая меня то «гением», то «столпом литературы», то «пророком» и, само собой разумеется, «Кобзарем». Не скрою, мне было приятно, хотя тон оратора не отличался искренностью. В нем я заподозрил штамп обязательных фраз, типа тех, что каждый человек даже в письме к злейшему врагу пишет: «остаюсь покорным слугой вашей светлости», либо «преданным рабом Вашей милости».
К счастью, он вскоре уступил место человеку, сидевшему слева от меня, и предоставленного как академик Вруневский..."

 

Анатолий Крым Украинская каб(б)ала 

 

...Ми жити боїмося, от дожили…
Що кажете? Що нашим каяттям
Уже змінити чогось не під силу?
Що ми прогнили, ми минаєм,
Що краще покоління хай візьметься?
Що краще там, де нас немає?
Що краще завтра буде і почнеться?
Та ні! І шанс без нас згорає
Іще комусь пожити, полюбити,
Омана тьмяна тінню огортає
Про те, що поїзд і без нас поїде.
Та темного плину те тло
Не довго надалі ітиме,
«Рятуйся хто може» якщо
Ми зміним на «разом ми сила»...

 

Безносенко Наталія Омана тьмяна тінню огортає... 

 

 

 

"...Я был лейтенантом, попал служить в часть, которая располагалась на мысе – море было с двух сторон: на одной стороне воинское расположение, а с другой санаторий.
В воскресенье, когда никого из начальства в расположении не было, вся обязанность дежурного – не допустить на территорию посторонних лиц, а то многие залезали на территорию части, привлеченные ухоженной прибрежной зоной, да, в сущности, прекрасным пляжем и парком с реликтовыми деревьями и кустарниками.
Летом, по воскресеньям, на дежурстве было муторно – кто только через забор не лез!
А зимой наступала непогода – штормы и ветра.
Как-то в воскресенье сижу в кабинете, как снизу звонок – мол, какой-то отдыхающий сидит на берегу моря и плачет.
Подошел – точно молодой чудик лет 30 обнял выброшенного на берег посеченного винтами дельфина и плачет.
Я громко произнес, можно сказать строго выкрикнул:
– Кто такой?
Парень поступил как-то неожиданно, – сразу бросился в воду, оставив тушу мертвого дельфина на берегу.
Вода холодная градусов 8 –10, не более и небольшое волнение, так накат, спокойно в воде не поплаваешь.
Но тот и плавать не хотел, а просто держался от берега в метрах 5 – 6, видимо, рассуждая, что дежурный не станет лезть вводу, чтобы в холодной воде не измочиться.
Накат идет, а я, уговариваю мужика вылезть на берег, а тот все болтается в волнах по грудь в воде и морды мне корчит.
– Пьяный, – понял я.
В голове зароилось, – может уйти, чтоб вылез на берег, а то замерзнет..."

 

Александр Волков По науке! 

 

 

"...За сімдесят років життя було, що згадати, але він хотів написати, як шукали потрібний країні уран, тому що розумів: більше такого вже не буде, хай старі згадають, а молоді довідаються, як це було. Він зрозумів, що треба написати про його роботу в Середній Азії, в пустелі Кизилкум. Він там працював декілька років але особливо запам’ятались йому пошуки урану в горах Каратау.
Коли його призначили в пошукову експедицію в районі Каратау, вже діяла залізниця Навої-Учкудук. Діставшись в Навої з Ташкенту, де було управління Об’єднання , він пересів на учкудуцький потяг і за декілька годин зійшов на потрібному йому роз’їзді. Навкруги простягалася сива пустеля, що деінде поросла сухими кущиками колючої трави, на заході і північному сході на обрії виднілись невеликі чорні гірки. Роз’їзд являв собою декілька глинобитних хатинок з пласкими покрівлями, біля них бігали замурзані діти. Володимир Іванович, якого усі тоді називали просто Володєю, бо йому було тільки двадцять чотири роки, знав, що на роз’їзд приїздять водовозки, які набирають воду із свердловини і возять її в селище геологічної експедиції. Він сів біля будки стрілочника і став чекати. За півгодини до нього під’їхало авто.
– Ти, ніби, в експедицію? Начальник наказав тебе прихопити, отримали радіограму з Ташкенту, – відчинивши дверцята машини, сказав водій.
Подивившись на потьоки води на цистерні водовозки, якою служив звичайний молоковоз з написом «Молоко», він зрозумів, що водій вже залив воду і можна їхати.
Володя вліз до машини, сівши поруч з шофером. Під ноги він кинув не дуже великий рюкзак зі своїми речами і поцікавився:
– Далеко їхати?
– Сімдесят два кілометри, за годину доїдемо.
Переїхавши через залізничний переїзд, машина помчала по добре второваній, майже як асфальт, дорозі.
Селище експедиції в передгір’ях Каратау складалося з щитових будинків – чотирьохквартирних, таких самих контори і камералки, тобто приміщення, де працювали геологи, і чисельних однокімнатних будиночків для робітників. Щитові будинки стояли на невисоких, з півметра, цегляних стовпах, щоб не було в них надмірно гаряче влітку..."

 

Влад Наслунга Чорні сланці 

 

 

 

"...Деревня в прорыве, а город как прорва. 
Чем рваться и рыпаться, не лучше ли в прорубь
махнуть с головою – забудут, как звали…
Водой неживою напьёшься едва ли.
Несеянным хлебом насытишься вряд ли…
Как слепо-нелепо мы, друг, доверяли
и ходу вещей, и движению истин.
Остались ни с чем, как после амнистии.
Воспрянули вдруг и тут же поникли:
другие вокруг и знаки, и книги.
И даже апрель – проведём параллель –
не то подобрел, не то подопрел…
Мы тоже, мы сами поднаторели,
но смыслом назвали летящие цели,
свистящие мимо по диагонали.
Дни, полные дыма, вот так доконали.
Мечты одолели размах и паренье, –
мы им надоели со дня сотворенья –
земные, смурные, с душою в одышке.
Как скрипы дверные – пробежки, подвижки.
Но – стёкла промыли, за окнами – ровно:
там солнце в прорыве и небо как прорва..."

 
Значить, діло це було в маленькому містечку, назву якого вже й не згадати. Та то й не має великого значення. Нащо вона, та назва, якщо суть не в ній?
Тут справа в людині. Звати її, тобто людину, Катя Скоморовська, Скомороха, Комариха, Комора тощо. Прізвиськ вона мала багато. У принципі, як і імен. Вона ніколи при знайомстві не називала свого справжнього імені. Мені вона представилася Поліною Майко.
Ця Катя-Поліна мала зелені очі й русяве волосся й зовні наче нічим не виділялася із натовпу собі ж подібних.
Але коли приходила ніч, вона ставала схожою на красивого метелика, котрий летить на вогонь і згорає у ньому під ранок. Знову день – знову, як усі.
Ніч – і вона метелик: пурхає уздовж чужих життів, котрі проносяться зі швидкістю вітру повз неї. І лише зрідка вона на одну-дві години стає частинкою чийогось життя, і то, аби залишити певну радість, певну втіху, певне задоволення, і виключно чоловікам, що втомилися колесити життєвими просторами.
Ці чоловіки зупиняються іноді вночі, аби перевести подих і рушити далі, аж ось з’являється дикий метелик – і дарує їм насолоду, виконує їхні примхи. Чоловіки знову підбадьорюються, почувають себе володарями і рушають далі завойовувати світ.
А метелик лишається тліти на дорозі, й у нього вже не вистачає сил, аби всміхнутися, лише криво натягнути губи і пошкандибати додому лікувати обгорілі крила; лежати під теплою ковдрою влітку й трястися від ознобу, відроджуючись, нібито в коконі, щоб увечері знову регенерувати із власного попелу втрачених надій та мрій в прекрасного метелика.
Поліна (а для мене вона була Поліною) стояла по ту сторону дороги. Ми були начебто на двох протилежних берегах однієї річки, а між нами потік коліс та габаритів, машини-хвилі.
Жодна з нас не наважувалася ступити першою назустріч. Ми немов були прикуті один до одного поглядами. Її зелені очі пропалювали мене: вливаючись у мої думки вогнем і пилом, вона блукала в моїй підсвідомості, зазираючи в усі двері й ящички мого мозку.
Зі мною щось трапилося: я стояла німа і не ворушилася, практично нічим не відрізнялася від стовпа, котрий, як мені здалося, виріс із землі поряд зі мною.
Я не знаю, скільки пройшло часу, доки метелик наважився перепорхнути на мою сторону – й ось ми вже стояли поряд, на одному спільному березі.
– Тебе Шкура прислав?
Голос у метелика був солодким.
– Так.
Шкура – це місцевий бандюк Гриша Шкурупій, що тримав СТО та декілька палаток на Київській трасі...

 

Багіра Ожеховська Метелик 

Рифмует время Путина и Пушкина.
Пол в мокрых точках.
Дождь прошел. Ремонт.
Верстак засыпан запятыми-стружками.
А что – вполне приличный натюрморт.
Ножовка, молоток и пассатижи.
Сверкающих гвоздей – аж два кило.
В компьютере бесстыжее бесстишье.
И дни летят. И бьются о стекло.

 

Юрий Татаренко Пристанище 

У человека вообще и у писателя в частности нет рецепта, как жить. Скорее, есть вера в своё ремесло. И хотя с возрастом, как говорил Голсуорси, в чернильнице чернила густеют, хочется по-прежнему находить лучшие слова и расставлять их в лучшем прядке.
Мне было пять лет, когда мы большой семьёй бежали из горящей Полтавы (1941). Сначала в товарняке, потом пешком, потом на пароходе, потом на телеге – возница тащил нас в дальнее башкирское село. И я мечтал: пусть только дождь пройдёт и всегда видится горизонт, даль… Сегодня я понимаю – это не оптимизм. Это чувство будущего, свойственное человеку.
По натуре я человек миролюбивый, склонный к согласию и компромиссу. Между прочим, сама фамилия произошла от немецкого “der Fink» – небольшая птичка, зяблик. Предкам давали её по мягкости характера…
Перефразируя де Голля, могу сказать, что никогда не хотел видеть чью бы то ни было смерть, но было несколько некрологов, которые я прочёл с удовольствием.
Гуманитарий от природы, я поначалу получил техническое образовании. Избрать это направление в жизни заставила одна единственная формула, начертание которой обожаю так же, как и рисунки Пушкина. Это формула Эйнштейна E=mc (квадрат).
На вступительных экзаменах в Политехнический институт сочинение написал в стихах – верх легкомыслия и безответственности (хотя бы перед матерью). Но дурь, как ни странно, победила. Видимо, педагог в молодости мечтал о лаврах графомана.
В 1965 году я выдержал творческий конкурс и поступил в Московский Литературный институт. Уже на первой лекции по античной литературе именитая педагог и учёный Тахо-Годи, супруга не менее известного философа Лосева, глядя на сидящих перед ней молодых людей с изумлением спросила:
– И вы все пишите?
– Мы все пишем…
– Но ведь всё уже написано древними греками… Бедные, бедные…
И она громко, точно пифия, захохотала. Иногда мне кажется, что я до сих пор слышу этот смех…
… Я поменял множество профессий в жизни: рабочий в строительном батальоне, монтёр телеграфа, техник, инженер, даже главный инженер, редактор газеты…

 

Леонид Финкель Нервный народ 

 

Я плакала у простір і тишу,
Я плакала у сонце і у воду.
Не я тебе зреклась, а ти залишив
Мене і дарував вогку свободу…

Ти був чужинцем вічності і долі,
Як той вигнанець, що біжить в нікуди…
Ти різав щастя, сипав туди солі –
В ту рану, що творили рідні люди.

Ти вибрав втечу – сів в стару машину,
Мобільний вимкнув і собі полинув…
А я ставала схожа на пружину –
Стрибала … Трісла. Час потиху плинув.

Я – Катерина. Коси розпустила,
З дитиною, заплакана і боса
Кричала з вітром, як тебе любила…
Аж Бог в ту мить дививсь на мене скоса.

Я б все забула – біль, «словесні битви»,
Знущання, холод … холоду багато,
Якби не син, який щодня в молитві
Запитує, чи є у нього тато.

Я – Катерина!!! Коси розпустила,
З дитиною, заплакана і боса… … …

Якби Шевченко жив тепер – із нами,
То як би Він назвав свою поему???
«Дівчата, що кохались з москалями.
Знайшли розпуку, не знайшли едему?!»

Якби Шевченко жив тепер – із нами,
То би, мабуть, не став про це писати.
Це ж так звичайно – одинокі мами,
Самотні діти і холодні хати…

 

Ірина Бігун Я - Катерина...

 "...В городе болтали, что Булычев изувечил подгулявшую у него компанию. Брехня и осталась бы брехнёй. Но в компании той оказались великовозрастные дети городских начальников. И те, якобы обиделись. Хотя, в Ка известно каждому, Булычев и мухи не обидит. Ибо прежде служил он в спецназе, а там, ангельские души.
И когда, в один прекрасный день, на порог «бистро» вступила бригада с ордером на проверку, Булычев только чуть-чуть скрыпнул зубами. Но гостям обрадовался. Он не мотылял головой. Не искал руками предмета потяжелее. Нет, он не возмутился ни единой складочкой своего небритого лица добряка. Он располагал к себе чиновников. Поковыряв зубочисткой под ногтём большого пальца своей правой руки, Булычев направил ею же проверяющих к небольшому обеденному столу. И когда туда были поданы наливки и разносолы, он повёл беседу потеплевших за едою в русло мудрой человечности, а не унылой казёнщины.
– Вот это, – говорил он, подливая желтоватой колганивки, – я сделал своими руками. Вот этими. – И он снова разворачивал перед трапезничающими свои ладони. – Эти руки, скажу я вам, никогда не крали, и уж, во всяком случае, ничего плохого не сделали. А что компанию ваших якобы друзей выбросил за шкибарки, как вы говорите с треском из этого богу угодного заведения, так это неправда. Я их вышвырнул, как шкодливых котят, нежно. – Булычев сжал и разжал кулаки. – Пардон, я повторюсь про своё заведение. А именно, богу угодного, – и бистрошник воздел указательный палец и глаза в потолок.
Все последовали взглядом по указанному направлению, и некоторое время рассматривали двух мух, ловко совокупляющихся, на потолке, вверх ногами, – ибо я народ кормлю, – проговорил в звенящей мушиными крыльями тишине Булычев.
И так, подняв палец и косо склонив голову, Булычев поведал о том, как он при помощи двух зажатых между мизинцами и указательными пальцами его рук простых карандашей, пояснял той, «выперджоной» компании (Булычев любил вставить в сою речь польские словечки), что им пора на выход.
–Умность этой системы двух карандашей таится в ярко выраженном упоре на физику, – пояснил популярно рассказчик, – соответственно, система обучения этому единоборству индивидуальна для каждого человека, ибо физические, анатомические и физиологические параметры и возможности у всех разные. А появилась она, как прикладное развлечение для писарей ещё в древнем Египте. Помните из рассказов по истории древнего мира для четвёртого класса средней школы, как вышло с менфийским писцом Батой во время жертвенного приношения Апису в храме Птаха?
– ?
Потрясённые сидели молча. Сомкнув колени, мужчины и женщины, раскрашенные в естественные цвета жизни от добротной речи гостеприимного хозяина, внимали.
– Я изобразил, – витийствовал Булычев самым очаровательным образом, – некоторые сцены сильных мира того в своём нижнем, египетском зале. Какие, скажу вам, были столпы, фараоны, мнившие себя богами. Ну, вспомянем хотя бы Амуна. Это же ему принадлежали все суда на морях и реках, да и сами моря и реки. Он сам и море и суша. Он также и Тор-нетер, что означает «кедровые горы». А в образе фараона он входил к великой своей супруге. Ибо он солнце, и имя ему Амун-Ра. Художник Коля сделал ему глаза не из дешевой гальки, а вставные. Зрачком послужил чёрный, вплавленный в стекло булыжничек. А в камешек тот, Коля врезал кусочек серебра… Красота. А в электрическом свете глазки те вспыхивают и глядят прямо в душу. Настолько, скажу вам ужасающе, что я детей, блядей и чиновников туда не пускаю. Но, вернёмся к трюкам с карандашами. Нынче, скажу прямо, искусство это превратилась в нечто сомнительное. Ибо шансы встретить мастера, который сможет им убить, то есть, удивить, сводятся к нулю. А когда те, глядящие на мои пируэты с карандашами, не вняли своим глазам и голосу разума, я их всех взял и выбросил.
– Как всех? – спросил кто-то из чиновников, – их же было 20 человек.
– С божьей помощью и моею немощью. Ибо, как мог я, раб божий, созерцать скверну в сём, повторюсь ещё разочек, богу угодном заведении. Ведь сам отец Варсанофий его освещал, а владыка Сафроний, тот самый, который нагоняет анафему на кого угодно, единожды имел удовольствие откушать у меня. Вон, – Булычев указал одними глазами на столик в углу. Там Апайкин с Календарием Брюсом уписывали фаршированную яблоками утку, прямо с прекрасной сковороды. – Именно за тем столиком благочинный отведывал фаршированную рыбу «Фиш», ибо стоял тогда великий пост.
Чиновники перестали жевать. Они слушали повесть, как лекцию, с разинутыми ртами, обмениваясь смущённо-растерянными взглядами, как то бывает с простолюдинами, когда им твердят о высоких материях, а они предпочли бы не слушать этого. Однако, в конце монолога они посмеялись каким-то гипнотическим смехом. Приняли небольшие подарки и не стали придираться к честному человеку..."

 

Александр Апальков Нравы города Ка спустя 10 лет  

 

 Примірники журнала можна придбати, післяоплатою 40 грн.,
(при замовленні понад 5 примірників, вартість кожного становитиме 35 грн.)
замовивши в редакції :
zeitglas@ck.ukrtel.net

Журнал також можна погортати та придбати його електронну версію в редакції журналу,

чи на сайті:
http://store.kassiopeya.com/



Журнал "Склянка Часу*Zeitglas" цим випуском № 69 продовжує серію оригінальних листівок художників України. 

Листівки можна придбати післяоплатою, за ціною 1.25 грн. (шт.). 

При замовлені понад 20 шт., вартість кожної становить 1. грн.



Другий випуск представляє оригінальні листівки жудожника Марини Чепелєвої. (3 види).

 

жудожник Марина Чепелєва г. Бахчисарай, АРКрым.

 



Обновлен 05 сен 2014. Создан 04 мар 2014



  Комментарии       
Всего 3, последний 3 года назад
снежана 24 мар 2014 ответить
чудове наповнння збірника. дякую всім авторам , які вислали свої роботи . дуже змістовно .душевно . глибоко !
zeitglas 31 мар 2014 ответить
Саша! Поздравляю с выходом очередного ПОЛНОВЕСНОГО номера Скляночки!
Не разочаровывает, нет. Совсем напротив!
Приятно видеть чуть ли не на каждом шагу следы (плоды!) наших общих усилий.

Мне даже несколько не по себе от того ПЛАСТА моих рифмовок, занявших аж 16 страниц!

Живём и даже здравствуем по мере возможности?

С уважением, Вячеслав Пасенюк
tylky-tak 18 апр 2014 ответить
Хоч я і подаю свої поетичні твори в збірники (В.ШЕВРОН), але теми, що стосуються поезії пролистую/читаю так, як щавіль їм - ніби і класне, але не настільки вже й хороше.
Всім не вистачає здорової і дружньої, побратимської/сестринської критики! Чесно!
Не без себе самого.
Не треба думати - що це буде значити "зняти з п,єдесталу" ітп. Просто наші скульптури слова грубо неотесані в багатьох місцях, а якщо і робота досконала то треба довести її до шарму!
тільки друг скульптура слова зможе "Поднять эти веки..." на не-"досконалості" витвору.
Тому - мені і всім: наснаги і розуміння!)
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
 
„СКЛЯНКА ЧАСУ*ZEITGLAS” міжнародний літературно-художній журнал та видавництво вул. Шевченка, 31/32 Канів, 19002, Україна. Тел/факс: (04736) 36805 З 1995 року дає рівні можливості маститим і авторам-початківцям. Одночасно українською, російською та німецькою мовами. mailto:zeitglas@ck.ukrtel.net web: www. zeitglas.io.ua Директор: Олександр В. Апальков **************************************************************************** „Склянка Часу*ZeitGlas” Publishing house and international literary - art magazine Street. Schewtschenko, 31/32 Kaniv,19002, Ukraine. Phone/fax: (04736) 36805 Since 1995 gives equal opportunities known and beginning authors. Simultaneously in the Ukrainian, Russian and German languages. mailto:zeitglas@ck.ukrtel.net The director: Alexander W.Apalkow